Лекции
Кино
Галереи SMART TV
Театр как метод обучения: «Педсовет» в «Класс-центре», где дети не просто зубрят, а развивают эмоциональный интеллект
Читать
45:14
0 7606

Театр как метод обучения: «Педсовет» в «Класс-центре», где дети не просто зубрят, а развивают эмоциональный интеллект

— Педсовет

В новом выпуске программы «Педсовет» Никита Белоголовцев посетил свою родную школу №686 «Класс-центр» и поговорил с ее директором Сергеем Казарновским. Среди многих достоинств и особенностей этой школы – большое разнообразие программ музыкального и театрального образования.

Программа «Педсовет» сделана при поддержке компании «КРОК». «КРОК» создает много инновационных форматов в сфере IT-образования, к которым можно присоединиться. Один из ключевых проектов – Школа IT-решений. Подробнее о ней можно узнать здесь

Белоголовцев: Всем привет! Меня зовут Никита Белоголовцев, и это «Педсовет». У нас сегодня последний выпуск в этом съемочном цикле, и поэтому этот выпуск будет особенным. Обычно я вместе с вами знакомлюсь с интересными московскими школами и их директорами, но сегодня я буду рассказывать о школе, которую я знаю очень давно. Это школа № 686, «Класс-центр», я заканчивал ее когда-то, а 1 сентября этого года я привел сюда свою старшую дочь, уже как родитель. Сегодня в школе ремонт, поэтому мы зайдем здесь, и будем разговаривать с Сергеем Зиновьевичем Казарновским. Пойдемте.

Белоголовцев: Интересные ощущения, когда входишь в привычное место, которое, видимо, очень сильно скоро изменится. Здравствуйте, Сергей Зиновьевич!


Казарновский: Привет!

Белоголовцев: У меня первый вопрос как от родителя: успеете ли вы к сентябрю?

Казарновский: Они обещали до 15 сентября, у нас было в субботу совещание здесь, да. И сказали, к 15 сентября… К 15 августа все будет готово.

Белоголовцев: К 15 августа.

Казарновский: Августа, да.

Белоголовцев: Даже не сентября.

Казарновский: Будет все готово, да.

Белоголовцев: Но тут не изменилось.

Казарновский: Здесь нет, там немножко изменилось. Но, по-моему, это еще при тебе. Хотя я не знаю.

Белоголовцев: Пойдемте.

Казарновский: Да.

Белоголовцев: Да, я не буду играть, что мы незнакомы. И что я, значит, все тут вижу в первый раз, потому что, как я уже говорил, эта школа для меня дважды родная. Я ее заканчивал, сейчас здесь учится моя дочь. Я вам задам первый такой самый бытовой вопрос. У вас ремонт сейчас здесь, в вашем доме.

Казарновский: Вы же видели, что здесь творится.

Белоголовцев: Да. Насколько вы, как директор, в него вовлечены?

Казарновский: Понимаешь, в чем дело? Поскольку моя первая профессия ― инженер-строитель, я закончил МИСИ, поэтому, когда они пришли и мне стали рассказывать всякие басни про то, как будет делаться так и не так, я им все сразу же объяснил. И теперь они с огромным уважением ко мне относятся и спрашивают: «А вот как лучше это делать, так или не так?». Тем более что я занимался там лет восемь после института бетонами, а эту школу же строил сам с 1992 по 1998 год, поэтому я все знаю и знаю, как они делают деньги, куда делают. Поэтому когда они мне начали это рассказывать, я говорю: «Вот это я знаю, зачем вы мне это рассказываете, тут мы решим». И так далее.

Поэтому я от и до абсолютно, начиная с проекта и кончая материалами.

Белоголовцев: «Класс-Центр» ― очень камерная школа. Небольшие классы, один-два класса в параллели. Если бы у вас…

Казарновский: Два класса в параллели.

Белоголовцев: Сейчас два?

Казарновский: Всегда.

Белоголовцев: Выпускной…

Казарновский: Выпускные бывают по-разному, бывает два, бывает один, в зависимости от того, кто в девятом классе, куда там после девятого идет, да.

Белоголовцев: Если бы была, не зная, техническая, финансовая возможность сделать школу в два раза больше?..

Казарновский: У нас есть опыт, когда у нас при наличии помещений получалось три класса в параллели. Самая большая там проблема заключалась, я тебе скажу в чем. Никто не хотел называться классом «В». Учителя. Несколько лет назад у нас опять возникла идея с третьим классом, получилась такая возможность. Какие-то кабинеты мы сделали из учительской, которая не нужна никому. Кафе ― учительская. «Кафе тире учительская», оно как было учительское кафе, так она и есть учительская теперь, да. И сделали, открыли еще один класс, было столько людей. И до 31 августа мы никак не могли придумать, как назвать класс. И уже 31 августа мы вечером придумали, и у нас получилось три класса: А, И, Б.

Белоголовцев: Ну да.

Казарновский: А, И, Б.

Белоголовцев: Собственно, подождите, а это же чуть ли не в этом году 1-И появился?

Казарновский: Нет, сейчас уже 6-И.

Белоголовцев: А, он шестой.

Казарновский: 6-И, да. И все говорят: «Сколько у вас классов много!». «Почему так мало классов?». Я тебе хочу сказать на самом деле, важен элемент игры все равно, потому что вот это все, кого мучает там эта А, Б какая-то, есть в этих буквах которая лучше, которая раньше, которая еще что-то и так далее, и так далее. А тут вот И ― и нормально, и живут они, И.

Белоголовцев: Насколько сложно вам подбирать педагогов, которые вообще готовы встраиваться в эту систему ценностей?

Казарновский: Невероятно. Потому что образование ― это очень просто, это столкновение с личностями. К сожалению большому, выбор людей, которые приходят в школу и могли бы заявлять себя вот с такой позиции, небольшой. Это первое.

А второе ― конечно же, этот принцип Маугли, «одной крови». Все равно в каком-то смысле вкусовое и семейное дело, в котором есть ― как это сказать? ― некоторые устои. Да, вот в один дом приходишь, и ты, уже выходя из лифта, понимаешь, что надо снять ботинки и так далее, и так далее. В другой дом приходишь, тебе говорят: «Да ладно, что ты? Вытри ты ноги, и все». Не потому что один дом лучше, а другой хуже. Просто разные какие-то устои. Поэтому в школе вначале, кто туда приходит, его смотрят, с ним встречаются психологи, которым я очень доверяю. Вообще психолог ― это очень важная категория в школе. Так странно было, что какие-то депутаты выступали с идеей убрать психолога в школе как вещь ненужную. Просто психолог ― это только слово, это название. А человек, который может работать в школе и быть полезным, очень важен. Почему? Потому что он не ведет уроки в первую очередь, к нему всегда можно прийти. С ним можно говорить по-другому, ты не зависишь от его оценок, ни от чего. И ходят к ним, и это самый главный показатель. И дети, и родители и так далее. А я с ними встречаюсь иногда и решаю самые главные вопросы, потому что психолог видит все, что происходит в школе. Их несколько человек, три человека сейчас у меня, и я с ними решаю эти вопросы.

И вот они разговаривают с родителями. Я очень часто иду, я не выдерживаю, я иду на попятную, мы пытаемся брать. Как правило, показывает, что это не всегда удачный опыт. Что делать? Это очень сложная история ― вот этот разговор с людьми, которым ты в чем-то отказываешь. Таких профессий очень много, когда приходится отказывать.

Белоголовцев: Сколько времени вы проводите в школе?

Инайя: Если мы в десять, а если репетиции, то иногда в девять. Почти весь день.

Белоголовцев: Насколько хочется, чтобы были какие-то другие планы, кроме школы?

Инайя: Иногда кажется грустно, что вся твоя жизнь сконцентрирована только в одном месте. Например, твои знакомые только в школе, и за пределами школы у тебя практически ничего нет. Но с другой стороны, понимаешь, вот я пыталась ходить в «Клуб юных искусствоведов», в Пушкинский музей, и в итоге проходила туда полгода и поняла, что всё, это слишком большая нагрузка, я не выдерживаю, и я просто оттуда ушла.

Стефания: Просто, например, я тут учусь с первого класса, и это такая атмосфера, в которой ты уже, ты вырос в ней, это как твой дом, который второй, и ты не можешь уже без этого. Причем «Класс-центр» как бы, люди выпускаются отсюда и все равно в жизни, я очень часто на выходных или в каникулы хожу в какие-то места, и я встречаю постоянно знакомых, причем общих, именно с «Класс-центра», потому что «Класс-центр» повсюду. В каждом я нахожу человека, который как-то знаком, у нас есть общие знакомые. И все равно, может быть, да, хотелось бы, чтобы было больше времени, но с другой стороны, я не представляю, что бы я делала, потому что это меня намного больше развивает, и я расту вместе с этим, вместе со школой как-то развиваюсь.

Белоголовцев: У вас будет выпускной класс?

Инайя: Да.

Белоголовцев: Когда я выпускался из «Класс-центра», все было довольно просто, потому что ты примерно знал, в какой вуз ты хочешь поступать, ты занимался с репетиторами из этого вуза, или просто готовился к каким-то конкретным экзаменам, ты делал это за пределами школы, всё было очень просто и понятно. Как вы вообще готовитесь совмещать подготовку к ЕГЭ, спектакль, выпуск, и вот это все? Мне кажется, это дико страшно.

Инайя: На самом деле у нас есть, вообще в расписании есть элективы, например, ты выбираешь, что тебе…

Белоголовцев: Что, прости?

Инайя: Электив. Ты выбираешь, что тебе сдавать, приходишь на электив, и вы там конкретно занимаетесь подготовкой к ЕГЭ непосредственно. Но по опыту бывших выпускников, с которыми я общалась, кстати, все как-то находили время ездить на какие-то курсы, и всем этим заниматься, и в большинстве случаев все сдают очень хорошо.

Стефания: В одиннадцатом классе просто у нас есть, если ты в начале года заявляешь, что у тебя есть какие-то репетиторы, то тебя сразу отпускают по каким-то дням, если у тебя по расписанию репетитор, ты просто уходишь с каких-то уроков, потом как-то компенсируешь.

Белоголовцев:  Я помню, что одиннадцатиклассники, мои одноклассники и той поры, у нас была хорошая, простая, понятная возможность. Ты занимаешься с репетиторами, в том числе и из вуза, куда ты конкретно хочешь сдавать экзамены, в том объеме, который тебе нужен. В школе ты занимаешься общеобразовательной программой плюс спектакль, у кого-то больше специальности, музыки, у кого-то уже меньше. То есть понятно, ты сам варьируешь количество своих занятий для своего поступления.

Унифицированная история с ЕГЭ, который все-таки школьный, а не институтский экзамен. Как вот это вписывать удается?

Казарновский: Ты понимаешь, какая штука? Еще раз я скажу. Во-первых, надо относиться правильно к ЕГЭ. ЕГЭ, конечно, это надо понять, никоим образом не определяет качество твоего образования. ЕГЭ ― это некий барьер, который надо преодолеть, чтобы идти дальше. Так же примерно, как я сдавал, заканчивая два высших учебных заведения, по десять раз историю партии, диалектический и исторический материализм. Я знал, что это надо сдать. Это первое.

Второе ― конечно, надо понимать, что ЕГЭ был сделан людоедами, да, как многое, что делается в нашей стране, потому что никто никогда никому не объяснял, что это такое, во-первых. Во-вторых, они не умели никогда заниматься тестами, нас никто никогда этому не учил. В-третьих, они тесты составляли бездарно, они были нелепые и прочее, и так далее. В-четвертых, это тоже к людоедству относится, что все… Никакого регламента в образовании не было и нет по сию пору, а именно что можно вдруг в августе или в сентябре поменять правила чего-то. Я же помню, как в августе решили, что будут сочинение писать в десятом классе. Так не бывает, то есть так не должно быть, да.

Напомни хоть одну телевизионную программу, в которой родителям бы попытались объяснить, что им больше сдавать экзамены не придется. Таких программ не было. Значит, все это делали мы. На родительском собрании в начале сентября я вызывал учеников, и они рассказывали родителям, что такое ЕГЭ. Отношение к ЕГЭ у меня в том смысле, что должен был независимый экзамен ― да, абсолютно точно. То, что это должно делаться не по-людоедски, это другой вопрос.

В прошлом году девочка, заканчивая девятый класс, сдавая ОГЭ, то ли вытащила, то ли каким-то образом обнаружила свою шпаргалку. Она точно знала правила, что если обнаружилась шпаргалка, она больше… Этот экзамен ей не засчитывается. Если она успешно сдает другие, дают потом осенью сдать. Все знает, она сказала: «Ну хорошо». Нет, ее вызвали в кабинет директора этой школы, вызвали того, кто ее сопровождал. Ее довели до состояния такого, когда она выскочила, ревя, из кабинета директора, после чего директор сопровождающей сказал: «Идите посмотрите, чтобы с ней ничего не случилось». Бандиты! Потому что одно из главных правил, которое не соблюдается в нашей школе, ― это право на ошибку ученика в первую очередь. Это главнейшее правило ― право на ошибку, которое должно быть. И не только у них. Вот я закончил свой спич такой.

Белоголовцев: Про педагогов. Вы ищете тех, с кем бы вы хотели работать, или?..

Казарновский: По-разному.

Белоголовцев: Или чаще это поток на вход?

Казарновский: По-разному, по-разному. Мы и ищем, и если кто-то звонит и говорит, что есть замечательный человек, мне кажется, ему будет у вас хорошо, мне кажется, он будет вам нужен. И так далее, и так далее. Этот человек приходит, вначале кто-то с ним разговаривает, потом мы разговариваем. Разговор у нас иногда бывает вообще ни о чем. Он говорит: «Мы о профессии будем говорить?». В смысле он там историк, или биолог, или кто-то еще.

А понимаешь, в чем дело? Разговаривая с человеком на самые отвлеченные как бы темы, я все про профессию начну понимать. Я смогу понимать про него еще очень важные вещи, потому что это публичная профессия. Педагог ― это публичная профессия, и надо уметь владеть этими элементами, например, брать внимание. Мы говорим: «Вот они невнимательные, мотивация ― они не мотивированы». Фигня какая, фигня. «Почитайте книжку Станиславского „Моя жизнь в искусстве“», ― говорю я им. Он учит, что брать внимание ― это и есть технология, это и есть умение, это надо делать. Про малые круги, большие, внимание, и вообще это надо фантазировать, взять внимание. Какие хитрые! Хотели бы прийти в класс, и чтобы они сидели, как это, на задних… Нифига такого не будет никогда! Вы должны быть им интересны, понимаете? Это первая история.

Есть еще одно важное качество, чисто актерское, да, ― перенос события. Мы сидим в театре и смотрим. Актер вышел на сцену. По тому, как он вышел, что он делает, мы видим, какое событие уже произошло. А вы хотите приходить, не принося событие будущего урока. Вы придите… А еще самое идиотское, что нас заставляли органы образования, Роспотребнадзоры, чтобы в течение пяти минут отметили всех, кого не было, как раньше в журналах. Чушь собачья! Мы теряем внимание, всё.

Потом мы не умеем говорить, это видно в разговоре, мы не умеем с аудиторией, с детьми говорить. Потому что есть два способа общения. Первый ― мы рассказываем то, что они не знают, а второй ― мы делимся тем, что знаем сами. Разные вещи! Мы же издеваемся очень часто, мы хотим: «Аа»… И так далее. Кстати, один из твоих педагогов, Стас Хурумов, потрясающе когда-то сформулировал, что такое педагогический профессионализм. Не помнишь, нет?

Белоголовцев: Нет.

Казарновский: Он говорит: «Педагогический профессионализм ― это умение органично повышать голос». Мне так нравится это.

Белоголовцев: Хорошая фраза, красивая.

Казарновский: Умение органично повышать голос. Это крутая штука. Как начинать урок. Это же видно по человеку, когда с ним разговариваешь, понимаешь? И когда его спрашиваешь: «Вы смотрели фильм DeadPoetsSociety?». Когда-то переводишь, это уже плохо. А когда-то он знает, слава богу, если он видел этот фильм. Я говорю: «Помните, как мистер Китинг проводит свой первый урок? Когда он говорит»…

Когда он простую вещь облекает… Я сейчас скажу, во что. Я не знаю, ты помнишь эту сцену, проходит мимо класса.

Белоголовцев: Да.

Казарновский: Они идут все за ним, он спускается вниз, в подвал, где музей этой школы, а там картины: бейсбольная команда какого-то года, девчонки с этими штуками какого-то года там, и так далее, и так далее. А потом он просит кого-то: «Кто знает стихотворение Уитмена „Капитан! Мой капитан!“?». Один говорит: «Я знаю». «Прочти его, пожалуйста». И он читает его, и в конце заканчивается этой знаменитой латинской фразой Carpediem. Он спрашивает: «А кто-нибудь знает, что такое Carpediem?». Говорят: «Да, „Лови мгновение“». «А теперь послушайте, что они вам говорят». ― «Кто?» ― «Они, с фотографий». И он сам прислушивается, и все начинают слушать. Он говорит: «Carpediem».

Что он сделал? Он сделал то, что каждый учитель пытается сделать на своем первом уроке: сказать «Не тратьте время даром». Не теряйте времени, берегите время. Он сказал, фантастическую вещь сделал. А что он сделал точно? Он некий факт как идею соединил с эмоцией. Это останется у них на всю жизнь, потому что образование происходит тогда, когда факт связан с эмоцией, с образом.

Белоголовцев: Расскажите про оркестр тем, кто про него ничего не знает. На чем ты играешь в оркестре?

Варвара: Я играю на саксофоне, у меня второй альт, это как бы важно, но не самое важное. У нас есть два занятия оркестра в неделю, понедельник и среда. Он всегда начинается в одно время, независимо от того, сколько, просто в оркестре играют ребята из разных классов, могут быть пятиклассники, могут играть одиннадцатиклассники. Но вот если у тебя десять уроков, тогда ты приходишь после десятого, то есть никак не мешает учебе. Мы играем джаз, иногда играем что-то более…

Федор: Советское.

Белоголовцев: Ты на клавишах же играешь, да, в оркестре?

Белоголовцев:  Да, я на клавишах.

Белоголовцев: Я играл третью трубу в оркестре, один из самых незаметных инструментов.

Варвара: Мне кажется, незаметные инструменты делают оркестр оркестром, потому что если собрать только отдельные инструменты…

Белоголовцев: Я тоже себя этим утешал.

Варвара: Да-да, но просто если собрать только заметные инструменты, первый альт, первая труба, и там, не знаю, клавиши, тогда получится ансамбль, а не оркестр. Оркестр это очень крутая атмосфера именно тем, что это не ансамбль, а очень много людей одновременно начинают играть, получается какая-то общая штука, как спектакль.

Федор: Незаметные инструменты, они чаще всего делают тот объем, который возникает как раз при игре оркестра.

Белоголовцев: Скольких учителей вы называете на «ты»?

Инайя: Одного.

Федор: Двух.

Инайя: Мне кажется, одного. Только одного. Нет-нет, еще наш классный руководитель и по совместительству учитель биологии. Просто трудно.

Стефания: Вообще Елена Владимировна не разрешает себя называть Елена Владимировна. Это табу.

Варвара: Но трудно просто прийти в первом классе и понять, что нет никакой разницы между твоим одноклассником и учителем, и сразу всех начать называть на «ты». Это сложно. Просто потом ты настолько привыкаешь к людям, которые тебя учат, что они родные, но несмотря на это, даже если ты называешь человека на «ты», не теряется какое-то уважение к этому человеку.

Стефания: Просто мы растем с детства в такой атмосфере, поэтому мы привыкаем, и это наоборот, мне кажется, расслабляет в каком-то смысле, что нет такого, что вот ты ученик, а вот учитель…

Инайя: Да-да, вопрос доверия. Вот даже Лена Будина, она преподает ИЗО и технологию, и на ее уроках обычно есть какая-то тема, мы что-то делаем по этой теме, но параллельно она включает нам какую-нибудь музыку, читает стихи, о чем-нибудь с нами разговаривает, и поэтому создается атмосфера, где сложно ее на «вы» называть. И вообще просто приятно, очень приятно.

Стефания: Она сама так себя позиционирует.

Федор: Может, мы иногда учителей, иногда, всегда учителей называем так, как они попросили их называть, но они всегда, и мы к ним, всегда относимся друг к другу как друзья, то есть собеседник полноценный. И все равны друг другу.

Белоголовцев: Давайте я расскажу эту историю. Её должны услышать наши зрители, да. Я переходил в «Класс-Центр» во взрослом возрасте, забавно, что я переходил в «Класс-Центр» прицепом к младшему брату, которого родители очень хотели забрать из школы. Я очень не хотел уходить из своей школы. Я пришел в «Класс-Центр» первый раз, проучился три дня, пришел к родителям и сказал: «Можно обратно?». Перешел обратно в школу, потом съездил в летний лагерь и на следующий год пришел в «Класс-Центр» с любовью.

Я, как любой нормальный мальчик, ходил в музыкальную школу, играл там, значит, менуэты, сонаты и все остальное. Играл очень плохо.

Казарновский: Значит, как любой нормальный мальчик, это тебе не интересно.

Белоголовцев: Я имею в виду как… То есть надо ходить в музыкальную школу, я ходил. С музыкальными талантами у меня так себе. Когда я пришел в «Класс-Центр», мне сказали: «Пальцы у тебя, чтобы играть джаз на фортепиано, немножечко топором вырезаны. Но ты мальчик вроде как здоровый, дуешь, наверно, сильно во все, во что можно дуть». И я тогда загорелся, сказал: «Саксофон». «Родители, саксофон ― моя жизнь», как в фильме «Реальная любовь», «ритм ― моя жизнь».

Родители посмотрели, сколько стоит саксофон, и справедливо предположили, что я забуду его в трамвае примерно через месяц. Есть у меня такая слабость. И решили, что труба.

Казарновский: Дешевле.

Белоголовцев: Да, труба дешевле. Там в три раза разница была. Решили, что мне-то все равно все равно. И дальше меня нужно было уговорить играть на трубе. И там, конечно, фантастический педагогический прием применила завуч музыкальной части Ирина Эрнестовна Шуленина. Она подош